Домой Написать письмо Информация о проекте Добавить в избранное Новости и обновления сайта в формате RSS Twitter Хотьково в сети Наша группа Вконтакте Хотьково в сети в Живом Журнале
Радонеж - история, события, факты, фотографии. Жизнь Преподобного Сергия Радонежского и его родителей - Кирилла и Марии
1 2 3 4 5 6

Дата добавления:25.06.2006

Повесть "Один за всех" о Сергии Радонежском

Стр.4

СТУК-СТУК-СТУК! Гуляет топорик по стволам великанов-сторожей, хмурых дубов-шептунов, лип говорливых, белых березок - девушек-невест лесного царства. Падают дубы тяжелые, грузные липы, клонятся стройные, гибкие березки. Гуляет топорик. Разыгрался на славу работник. А кругом зимняя сказка-Царевна-зима распустила белую мантию по полю, по лесу, по дворам и дорогам. В алмазной мантии - дрожат, горят, переливчато усмехаются звездочки-снежинки... Зима шалит, тешится, балуется. Гирлянды плетет из пестрых огней. Бросает искры по снегу, искры от солнца, холодного, январского. Красавица-шалунья в алмазном кокошнике то ветром поет, то свистит метелицей, то лешим аукнется, то молчит и, как сейчас, сверкает. Дивно, празднично сверкает хитрым убором, прекрасная. Холодно в лесу, студено...
Все же не мешает работе трескучий мороз. Работает Варфоломй. Соседу бедному, переселенцу тоже, выстроить избу наладил. Сосед - больной, сам не может. Дети малы, пособить некому. Вот и взялся пособить он, Варфоломей.
Не Варфушка уже он бол не мальчик, отрок тихий, синеглазый. Теперь он уже юноша. Шесть лет минуло с той поры, как переселился он в Радонеж со своей семьей. Шесть лет.
Вырос он за эти годы. На вид юн, гибок и нежен, хоть и силен, как барс. В душе - молодой орел. Смелый, вольный, благородный любящий, любящий без конца. Живет для всех, работает на всех долгими днями, а ночи...
Один Всевидящий Хозяин Мира слышит и зрит жаркие вдохновенные молитвы Варфоломея. И зреет, зреет давнишнее желание в душе юноши. "Уйти-бы подальше от мира, где грехи, скорбь, где суета, уйти бы на одинокий подвиг труда и молитвы... В пустошь, в дебри лесные, на труд, на подвиг, для жертвы за всех людей. Там каяться, за свои грехи и чужие, там молиться. Там быть наедине с Тем, к Кому рвется душа, служить Ему.
Теперь скоро, скоро сбудется это. Знает Варфоломей. Петя подрос, женился на Катеринушке, по дому хозяйничает с юной женою. Семнадцать годов стукнуло обоим, не дети уже, родителям пособляют. Степан иной. Весь ушел в свою семью. Детки у него: мальчики Иван да Федя. Анна болеет тяжелым, странным недугом. Ослабла вся как-то, исхудала и тает, тает. Ничего не болит у нее, ничего не ноет, а на глазах исходит Аннушка. Как свечка тает, умирает, меркнет, как лампадный огонек. Скоро совсем ничего не останется от ее хрупкого, худенького существа. О ней, о брате Степане, о грядущем ему горе, об отце с матерью думает сейчас Варфоломей. Состарились они, отдохнуть мечтают.
Поговаривают об иноческой обители. Ладят приготовиться по-христиански к предстоящему человеческому концу - в сане иноческой хотят встретить в недалеком будущем смерть, строгую гостью.
Думает обо всем этом гоноша. Стучит топориком. Валит тяжелые деревья, рубит сучья, на пошевни кладет. Гнедой конь впряжен в них.
День незаметно клонится к концу.
Побагровели деревья. Пурпуром зари окрасился лес. Пора кончать работу.
- Эй, Гнедко, трогай!
Двинулись из лесу. Рослая, стройная фигура Варфоломея в теплом кафтане шагает сбоку. В руках вожжи, а красивое, тонкое, вдохновенное лицо с потемневшими от всегдашней неотвязной мысли глазами поднято к небу.
- Вот бы так одному, всегда работать, думать, трудиться одному за всех, за всю братию человеческую... Сладко, дивно, хорошо.
Незаметно выехали на опушку.
Чу! - насторожился Гнедко. Почуял кого-то близкого.
- Кто идет?
Остановился. И Варфоломей остановился тоже. Знакомая маленькая женская фигурка бежит с перевальцем навстречу ему.
- Катя? Что ты! За мною, что ли?
- За тобой, Варфушка! За тобой, родимый! Анюте больно плохо,- соборовать хотят. Совсем отходит, помирает Анна. Степа голову потерял, ровно угорел. Ребята плачут. Мой Петр за тобой послал меня. Батюшка с матушкой в Степановой избе сейчас. Спеши, голубчик, надо застать в живых Анну.
-Иду, иду, родная!
Взял за руку свояченицу. Зашагал быстрее. Гнедко, умный конек, почуял сразу что не до него людям. Пошел один по знакомой дороге к своему двору без понуды потащил тяжелые пошевни.
Спасибо, Гнедке? Спасибо, умник!
Спешит Варфоломей с Катей. Люба им обоим кроткая, чернокая всегда печальная Анна. Успеть бы повидать ее, милую, умирающую покорную, хоть единым глазком. Что есть духу бегут, взявшись за руки.
Вот и Степанова изба.Рундук высокий, сени, дверь в горницу.
Слава Господу, доспели вовремя!
В избе душно, множества набившегося в ней народу. Здесь родные и соседи, и духовенство. Анна лежит на постели, белая, без кровинки будто неживая. Желтые щеки - одни кости, обтянута, кожей. Черные огромные глаза - Две бездны, зажженные лихорадочннм пламенем. Вытянулись, заострились черты. От недавней' здоровой красавицы и следа не осталось. А все же странно-светло поитягательно-красиво это иссохшее лицо, эти черные кроткие очи, уже увидевшие как-будто уголок другого мира, нездешнего.
Увидела вновь дошедших, чуть улыбнулась одними глазами. Словечко вымолвить сил нет. Шепнула только что-то, а что шепнула-неизвестно.
У ног жены бьется Степан. Страшное, дикое лицо, перекошенное отчаянием блужблуждающие, безумные, нездоровым огнем горящие глаза всклокоченные волосы, борода. Без слез рыдает остановившийся на милом лице взор
- Анна, Анна! На кого покидаешь!
Не речь это не слова человека, а дикий вопль насмерть раненою зверя. Около-плачут. Дети. Маленькие несмышленочки - младенчики Федя и Ваня.
-Тятя тятя! Боязно нам гляди так, тятя...
Забеспокоилась и больная. Хочет вымолвить что-то и не может. Только чуть слыйшный хрип рвется из груди. Обвела тоскующими глазами присутствующих остановила их на Варфоломее. Через силу простонала Анна... Варф...ш..ка тебе... его... Степу, поручаю... Не оставь его, пока что Ты сильный, ты eму поможешь... ... перенести горе... а младенчиков моих Кате.. Кaте..Катя, слышь... тебе...
-- Слышу Анюточка-слышу, горькая моя... - прорыдала Катя.
Степан как подрезанный дуб рухнул на стол и забился в ногах жены.
Начался обряд соборования. В желтые, как воск, пальцы Анны вложили свечу.Зазвучали печальные слова и напевы. Благоухаю щий аромат мирры пронесся по горнице.
Помазали им умирающую. Снова все стихло. Кончился печальный обряд. Началось прощание. Рыдал, бился в мучительных стонах Степан. Дети плакали Кирилл и Мария тоже. Плакали и целовали умирающую. Один из всех спокойно молился Варфоломей.
Вдруг вздох легкий, знаменательный. Сизый голубь точно шелохнул крылом. Тоскующий взгляд больной - теперь странно и дивно засветился. Не мигая, светло глядят темные глаза. Губы раскрываются бледные. Шепчут снова:
- Простите, милые, любимые... Простите... Пора...
И смолкла, затихла Анна. Настал конец ее земным страданиям. Вечер. Веет студеной лаской. В избе душно и жарко. Пахнет ладаном. На лавке, под образами, с левой стороны от входной двери, вечным сном спит Анна. Мерцают лампады у божницы. Потрескивает у гроба стоящая в изголовье умершей свеча. Старица из ближнего Хотькова монастыря читает заунывно над покойницей. Величаво мертвое лицо Анны. Величаво и прекрасно.
Степан стоит, как вкопанный у ног покойницы. Глаза молчат, душа молчит. Горе заполонило и душу, и мысль, и сердце печального вдовца. Глаза уж не плачут. Душа точно под камнем, под булыжною глыбою томится в молчании и темноте. Ужас горя, потрясающий и молчаливый, затопил все его существо.
Варфоломей тут же подле. Помнит просьбу умирающей Анны - не оставлять пока что Степана. Нет, нет, не оставит первое время ни за что. Этот большой, сильный смуглый красавец Степан теперь такой жалкий, беспомощный, как ребенок. Нельзя оставить его, нельзя.
- В монастырь, уйду, постригусь, - говорит Степан, - нет мочи прожить дня в миру без Анны. В молитве и подвиге, мыслю, легче станет мне.
Мрачно горят его глаза. Горе в них давит смирение.
- Уйду, уйду! - шепчет снова глухо, постом и молитвой, иноческим саном приближусь к моей голубке мертвой.
- Ступай со Христом! Ступай, горький... Авось полегчает, - роняет ласково Варфоломей. А очи так и светятся готовностью помочь, пособить брату.
Потом, подумав немного, прибавляет тихо:
- И я с тобою! Ты в обитель, - я в скит, пустынствовать. Близко будем. Неразлучны. Спасаться вместе будем. Степа, брат мой. Аль не люба тебе мысль моя?
Смотрит Степан, смотрит на брата. Так вот он еще какой? Жертву несет ему, Степану. Не в леса, как раньше думал, уйти хочет, а с ним в обитель, в скит. Смотрит, смотрит, будто видит впервые Варфоломея, брата юного, почти мальчика, самоотверженного, любящего, доброго. Тает что-то в сердце Степана. Тяжелая глыба горя мягчает невольно. Надламывается ледяная кора тоски. Слезы жгут глаза. Пламя ворвалось в сердце, обожгло, опалило. Хлынули слезы. Зарыдал Степан.
— Варфушка, спасибо! Брат мой любимый! Один ты мне остался. Один, один ты понял и пригрел меня.
И обнялись братья. И зарыдали оба. И легче стало от ласки брата на душе молодого вдовца. Трепетный и бледный, стоит Варфоломей среди гридницы. Говорит обрывчато, быстро:
— Отпустите меня, родные, вместе со Степою в обитель. Он в иноки, — я, благословясь, в скит пустынствовать. Не любо мне в миру. Отпустите, любимые мои...
Тихо, чуть слышно, вздыхает Кирилл. Плачет Мария. У обоих седые головы клонятся долу.
— Погоди, сынушка, не спеши! Дай нам ранее пристроиться. Дай в обители пожить, помереть, тогда иди с Богом. А покамест — поживи дома, порадуй нас, пособляй Петруше с Катей в хозяйстве.
Растить Степиных детей помоги. Работа и это. Подвиг не легкий. А помрем мы, — Господь с тобою, ступай хоть в обитель, хоть в пустыню — куда сердце лежит.
Замолкли родные...
Замерло сердце Варфоломея. Долго ждать. Отодвинулась заветная мечта. Но воля отца с матерью — воля Святая. Смирился разом, улыбнулся светло.
— Ладно, родимые! Будет по-вашему. Живите долго. Останусь здесь. Хотькова обитель не за горами. Со Степой видаться будем часто. Аннушкин не нарушу наказ. И обнял престарелых родителей Варфушка нежным и долгим сыновним объятием.

В тот же месяц много перемен случилось в семье Иванчиных. Боярин Кирилл постригся с женою в Хотьковом монастыре. Степан еще раньше ушел туда и постригся под именем Стефана. Опустела тихая мирная усадьба. Варфоломей, Петр с Катей и с маленькими племянниками зажили в ней по-старому, часто навещая в обители престарелых отца с матерью и брата Стефана.
Снова плавным потоком по спокойному руслу потекла повседневная, рабочая жизнь.

Глава 10
СЛОВНО вихрь кружится время. Кружится, катится, вертится, клубится, развертывается, разматывается бесконечным клубком. Жизнь бежит точно от погони, как испуганный диoкий олень. Судьба-старуха за ним спешит с клюкою. Гонит, гонит... А впереди другая старая ждет: с косой острой, с пальцами костлявыми, с темным непроницаемым взором. Это - смерть. Эта уже не гонит, она ждет. Притаилась, чуть дыша за углом и ждет. Кто намечен ею - не постесняется, протянет руку, зацепит косою. Дзинь-дзинь- дзинь, - прозвенит коса и нет человека. Вот у нее расправа какова.
Притаилась она за углом Хотьковой обители. Навострила косу, простерла руку. За одним ударом готовит другой. Две жизни разит кряду, ненасытная. Две жизни! Ликует смерть. Что ей? Так суждено! Так ведено судьбою! Так подтолкнуло под руку время! А она, старая, тут ни при чем...
В хотьковой обители стонут колокола печальным, скорбным перезвоном. Похоронное пение звучит в общем монастырском храме. Два гроба, две колоды, в которых хоронила своих умерших прежняя Русь стоят на черном траурном катафалке.
Кирилл и Мария, смиренные старец и старица Хотькова монастыря, умерли скоро один за другим почти кряду. Хоронили в один День обоих. Были мужем и женою в миру - братом и сестрою во Христе стали в обители. Лежат оба с холодным поцелуем смерти на лицах, Божьи инок и инокиня.
Спокойны, радостны их лица. Вся жизнь прошла в печали, заботах, нужде и гонениях. Впереди избавление, радость. Смерть принесла сладкий бальзам утешения, блаженства. Они достойны счастья. Они много выстрадали, спасались в обители, прошли суровый, хоть и недолгий, иноческий подвиг.
Варфоломей, Стефан, Петр и Катя с обоими племянниками стят у гроба.
Стефан сильно изменился за недолгие годы. Поседел, сгорбил не глядя на молодость. Еще суровее стало лицо. Инок стал в полном смысле. Петр - тот же свежий, ясный, спокойный хозяин-юноша! Катя - румяная, здоровая, с обычно веселыми, теперь заплакаными от горя глазами, мальчиков, сыновей Степана, пуще глаза бережет. Своих детей не так. Привязалась как к родным, к Ване и Феде Варфоломей...
Двадцать лет стукнуло Варфоломею. Не муж он еще, юноша, почему же при встрече с ним низко склоняются головы обительских старцев? Почему почтительно вскидывают на него глаза прославленные в подвигах благочестия преподобные отцы?
Синий взор Варфоломея глубок, как море. В нем покоится неразгаданная тайна всего его существа. Золотистые кудри вздымаю! Над вдохновенным высоким лбом, обрамляя бледное, строгое кроткое в то же время лицо юного красавца. Тонкие губы сжаты. Темные брови сведены. Черточка-думка залегла между ними. Высокий, статный, он глядит прямо. Глядит в душу - и молнии тихих восторженных дум летят от его лица, от его синих глаз, сапфировых, как волны моря.
Молятся осиротевшие дети-сыновья. Молятся - без горя, без глубокой скорби. Жаль родителей, но тиха и праведна их кончина ней величавая желанная красота. Нет места гнетущей тяжелой скорби... Поют на клиросе старцы причт.. Дымок кадильника вздымается, летит под купол храма.
Вот раздался голос старого пресвитера. Глубокою верою дышат его слова.
Плачет Катя, плачут дети, влажны ресницы у Петра. Стефан Варфоломей стоят, замкнутые в тихой строгой печали. Кончился долгий обряд. Подняли колоды с останками усопших старца и старицы, понесли на кладбище. Вот и могила, уже заранее заготовленная. Остановились. Опять раздается дребезжащий голос священника, пение старцев и иноков. Под их тихое пение простились, под их тихое пение опустили землю, засыпали колоды, уравняли могилу, два креста водрузил. Обвили их цветами - последними, предосенними махровыми маками, диким шиповником, пожелтевшею листвою лип и дубов.
Разошлись старцы, старицы, ушел священник с причтом. Катя стала собирать детей домой. Торопит мужа, Варфоломея. С прежним Степаном, теперь уже иноком Стефаном, прощается.
- Приходи в воскресение, отче! Напеку блинов, батюшку с матушкой поминать будем"
- Спасибо, Катеринушка! Не гость я ваш более.
Что? Что он сказал, или она ослышалась, Катя.
- Варфушка! Варфушка! - зовет вне себя брата на помощь испуганная, изумленная ребенок-женщина, - слышь, что говорит Степа, то есть, как бишь, отец Стефан... - и совсем замолкла, смутившись своей ошибкой.
Варфоломей, молившийся на коленях у родных могил, тихо поднялся, подошел неторопливо, взглянул на жену младшего брата.
Синие глаза его зажглись кроткою лаской. Но полно было сурового решения строгое в эти минуты лицо.
- Брат Стефан прав, Катя, - заговорил он тихо, - ни он, ни я не вернемся в усадьбу домой. Сорок дней здесь в обители молиться за батюшку с матушкой будем. Сорокоуст справим у родных могилок, а там в лесные чащи уйдем, подвижничать, грехи свои и мира замаливать, спасаться. Живите с Господом своей семьею, деток-сироток берегите, за нас молитесь, грешных, а мы, чем можем, у Господа за вас, мирян, работать и молиться станем. Не обессудьте, не гневайтесь... Имение родительское - все ваше. Нам с братом ничего не на-до...Так мы со Стефаном, Божьим иноком, давно решили... Прощайте же, Петр, прощай. Катя, детки милые, ласковые прощайте, господь со всеми с вами. Умолк. Затих. Оборвалась горячая речь. А Петр, Катя, как зачарованные, неподвижно стояли на месте, будто все еще слушая их. Первая опомнилась Катя. Бросилась к Варфоломею. Схватила его за руки и, трепеща от волнения, залепетала, обливаясь слезами.
- Варфушка, родимый! Ласковый, желанный наш, не губи себя, свою молодость... Какой же ты отшельник, такой молоденький, юный!.. Останься, Варфушка! Останься за старшего, за любимого. Во всем тебе почет и уваженье будет. Как батюшку с матушкой покойных слушались, так и тебе ни в чем перечить не станем. Братец родненький, не покидай нас, соколик наш!
- Не покидай, братец! - вторит жене и Петр.
Затуманилось лицо Варфоломея. Так в летний жаркий день вдруг туча набегает на прозрачную синеву неба и затемняет его... Но на миг только набежала. Скрылась мгновено. Чистым и прекрасным стало снова сияние глаз Варфоломея. Заговорил спокойно, но твердо. Падали слова, как родник в лесу в глубокое русло.
- Нельзя. Не могу. Не проси, Катя, сестра любимая. Не проси. Дал слово жить в миру до конца отца с матерью. Свершилось. Господь посетил их милостью своею. И решили мы с иноком-братом искать в лесных чащах молитвы, одиночества и труда. Господь с вами, не мешайте нам. Идем своей дорогой.
И опять стало строго красивое лицо юноши, когда говорил он эти слова.
Поневоле затихла Катя. Замолк и Петр. Не смели просить, уговаривать. Простились тихо, грустно, в слезах. Плакали дети. Плакали, мало понимая. От отца успели отвыкнуть. Глядя на взрослых, горевали. Прослезился Варфоломей и суровый Стефан-инок. Обнимались долго. Теплом дышали прощальные поцелуи... Еще раз подтвердил, Варфоломей, что все имение, всю часть своего наследства отдает Петру с Катей. Рыдала Катя. Как по мертвом, по любимом названом брате. Потом села с мужем и племянниками в колымагу. Поехали. Кричали из возка о том, что видеться будут еще не раз во время сорокоуста. Предосенний ветер заглушал слова.
Скрылась из виду колымага, Петр, Катя, дети. Варфоломей с иноком-братом остались один на один. Долго смотрели друг другу в очи. Потом младший взял старшего за руку.
- Ежели жаль тебе покидать обитель, не ходи, отпусти меня одного. Уйду один. Тяжело тебе будет. Я давно к этому рвался, с детства. Ты же не мыслил о подвижничестве прежде. Анина смерть толкнула.
- Так! Анна ушла и повела за собою. По ней, голубке, тоскует душа. В обители на людях тосковать труднее. Возьми же меня с собой.
- Да нешто в моей то воле? Иди! Рад буду! С тобой вместе легче осилить подвиг. Так через сорок дней соберемся? Заглянул глубоко под темный клобук в самые очи Стефана загоревшимися и ласковыми глазами. Призывом пламенел тот взгляд.
Тихо склонил голову инок.
- С тобой, Варфушка! За тобой, мой сокол. Веди, куда хочешь, всюду пойду. Господь поможет утешить горе вдали от людей.
И тихо поползла по суровому лицу молодого монаха одинокая слеза.

Глава 11
ГЛУХАЯ осень. Ветер злым духом кружит, по лесу гудит. Дика и воинственна его песнь. Красивой непроницаемостью, жуткой тайной отдает сердце глуши. Листья осенние кружат по воздуху, кружат, желтые, лиловые, березовые, как золото, светлые, ясные, кленовые - багровые, в пурпуре. В них прощальный вздох умирания, танец последний, погибельный.
Покружатся, попляшут и упадут. А упадут - смерть, гниение, конец короткой жизни с тихим шептанием, с гулким ропотом. Не увидят весенней улыбки золотистого заоблачного сверкания. Упали - умерли. Нет им возврата, живого дыхания. Кончена их жизнь...
Скупо догорает заря на небе. Вечереет. Прощально и бледно сквозят розовые блики на обнаженных остовах, гордых в своей обветшалой осенней дряхлости, деревьев. Бледная, сухая, с острым ароматом и тупым, неласковым холодком царственная властительница-осень надела багряно-янтарную корону из пypпypa и золота перекрашенных, бывших еще недавно зелеными, листьев. Но красавица угрюма и зла, и точно хочет запугать всех своими мутным,и, темными, злыми глазами. В червонных косах играют прощальные зоревые блики.
Тьма подходит. Черноокая ночь-колдунья чарует, чарует. Холод. Тьма. Тишина. Вдруг легкие хрусты, усталые шаги. По узкой, кочковатой тропе идут двое. Один совсем юный, изможденный от устали, холода. Другой постарше. Варфоломей и Стефан. Высокие посохи в руках, грубые посконные одежды. Долго бродили. Грязная запыленная обувь у обоих, бледные лица, синие круги вокруг глаз. С трудом взбираются на холм по лесной прогалине. Место в гору идет, будто маковка, шапкой. Кругом лес, тьма. Покатая, круглая горка. Спуски в чащу. Всюду лесная стража, могучая, неодолимая на вид, стоит черной стеной: дубы, клены, липы, березы, тополя...
В лесу тишь. Жуткая, но любая сердцу. Озирается кругом синими, в темные круги усталости заключенными глазами Варфоломей. Вспыхивают в глубине их зарницы. Синие звезды очей горят, пылают.
— Стой, Стефан, — говорит он, и нежно, мягко звучит его голос, — стой, милый. Здесь это. Чует сердце, что здесь. Велят мысль и оно, вещее, на этом самом месте строиться, и остаться. Хороню здесь, тихо, далече от людей. Господь Всесильный, как у меня душа трепещет! Здесь... Чую... Чую.
— Ладно! Останемся здесь, — склоняя иноческий клобук, шепчет Стефан, — останемся, родимый!
Ему все равно, где поселиться. Здесь ли, а этой горушке-маковке, окруженной лесом, либо в прогалине чащи, в долинке малой. Нет мочи, устал Стефан, бродя по дебрям. Кружили, кружили они по заповедным Радонежским топям, пока не дошли до этого места. Теперь он только об одном мечтает — как бы прилечь отдохнуть, распрямить усталые ноги, уснуть. Он не подвижник, Стефан, нет. Он и не шел на подвиг, на тот подвиг, что снился Варфушке с детства. Любовь к умершей жене загнала его сюда в глушь, на вечное поселение. Он только человек, инок с обыденной душой. Бури земные его бьют шибко. И тело его стало слабым. Иссушенное горем не закалено оно для отшельнических нужд.
Варфоломей — тот иной. И сейчас будто ни по чем ему долгое по лесу брожение, будто устали и не бывало — хлопочет, суетится. Лицо юное, довольное, ликующее, как будто новое, освещенное внутренней радостью.
— Стефан! Братец, инок Божий! Постой, я тебе шалаш живым духом смастерю. Мху с листьями насбираю. Отдохнешь, выспишься. А ужо на заре строиться зачнем. Первое дело церковку. Выстроим — и за избу примемся. Ладно?
А лицо так и сияет, так и сияет. Никогда еще не видал таким радостным брата Стефан. Вдруг и полутьме сгущенных ранних сумерек смущением вспыхивают глаза Варфоломея. Странная мысль проникает в мозг.
— Братец, а в чье имя святое заложим мы храм Божий?
На минуту задумался Стефан, смешался. Не легкая задача это. Какому святому поручить их будущую маленькую убогую лесную церковь. Задумался крепко. Побежали мгновения. Вдруг мысль ворвалась в голову. Передается душе, сердцу.
- Во имя Святой Троицы заложим, - говорит не Стефан будто, а кто-то живой и вещий из самых недр души Стефана.
- Нельзя иначе! Тогда, до рождения твоего, трижды слышался голос в церкви, во время литургии, и крестивший тебя священник пояснил родимым нашим, что будешь ты служителем Святой Троицы. Во имя ее и соорудим, братец любимый, наш убогий, маленький храм.
Сказал и вздохнул облегченно. Точно скатилось с него тяжелое бремя. Ничего не ответил брату Варфоломей. Но ярче запылали в полутьме наступившего вечера сияющие глаза, и тихая, сладкая радость озарила все его юное существо. А ночь все колдовала с новой силой. Расплывались ее чары. Ниспадали черные покровы, махали крыльями беспросветными мрак и тьма. Варфоломей высек огня, сложил костер из сучьев валежника и бересты, а когда запылал огонь, набрал ветвей, нарезал острым ножом хлестких, гибких прутьев, свил стены кровли, перевил ползучими длинными стеблями, сухими травами, устроил ложе из мха и тлеющих листьев. Затем вынул хлеб из мешка, посыпал солью, передал Стефану.
- Кушай, братец! Потом спать ложись. Отдохни с Господом.
- Спасибо, желанный! А ты?
- Не хочется что-то!
- Притомился что ли?
- Нет, нет! Радость моя сон гонит. Не усну все едино. А ты ступай со Христом, ложись.
Встал, пошатываясь, Стефан. Усталость все тело сковала. Ноют ноги.
- Христос с тобой, желанный!
Благословил брата скромным иноческим крестом. Вошел в шалаш. Стал молиться. Потом, обессиленный, упал на мягкое ложе и уснул сразу, как убитый.
Костер догорал. Варфоломей, сидя у огня, смотрит внимательно на его умирающее пламя. Тлеют темные угольки, вспыхивают рубинами, яхонтами, сапфирами. И сердце Варфоломея пылает не меньше. Теперь он счастлив. Теперь добился всего. Здесь, в тиши, в глуши, вдвоем с братом, проведут они долгую жизнь. Будут молиться за всех, будут трудиться одни в глуши, одни, на груди леса, в самом сердце лесной чащи, от Хотьковой обители верст десять, от усадьбы столько же. Не забывать обещали Катя с Петрушей, присылать хлеба, припасов. Вода есть в роднике, версты две отселе, видал он проходом. Чего же еще надо? Вот с Божьей помощью выстроят церковь, в Москву сходят к митрополиту, испросят благословения. Пришлет владыка священников. Осветят лесной храм в глуши Радонежской. О, Господи! Чаял ли он такого счастья дождаться, Варфоломей. И потрясенный, радостный, весь в слезах, счастливый, он мягко опускается на колени на сырую, росистую, увядшую траву и молится, и радуется, и благодарит, и ликует. Здравствуй! Здравствуй, новая, светлая, давно желанная жизнь!

Глава 12
ГЛУШЕ, жестче, сердитей делается осень. По утрам стоят хрустально прозрачные и чистые, как молитва, холодники. По ночам бродят ветры, как неуспокоенные могилой призраки, и воют голодные волки. Шалаш давно сменен крепкой бревенчатой избушкой с очагом, лежанкой, с высоким крылечком, с сенями и боковушами. Даст Господь, странники-путники, калики перехожие, набредут на жилье ненароком, будет где приютить их, принять и погреть усталые бедные косточки. Братья позаботились и об этом. С зари до зари работают над постройками. Церковь уже готова. Ходили в Москву оба к митрополиту. Просили прислать священников с дарами, с антиминсом, освятить вновь выстроенный храм. Свершилось. Священным пением, святыми молитвами осенили дом Божий среди заповедных Радонежских дебрей. Ушли, уехали кроткие московские гости. Опять одни остались братья. Опять закипела повседневная работа.
Работает, впрочем, больше один Варфоломей. Инок Стефан болеет. Пожелтел, осунулся. Истома, тоска во всем теле. Очень трудился, помогал брату, изнемог. Тело болит, душа того сильнее. Тоска гнетет пуще Стефана.
- Братец, невмоготу, - зашептал как-то поздним осенним вечером, когда Варфоломей, наскоро перекусив хлебом и водою, - хлебом, однажды в неделю присылаемым им братом Петром из усадьбы, - взялся за священное писание, которое читал брату усердно целыми часами. - Невмоготу мне, Варфушка, такая жизнь. Привык я к обители, тянет в монашескую келью. Душа просит служб церковных, песнопений и жаждет слушать литургию, вечерню. Тянет меня, Варфушка, болит сердце. И опять вот круче по Аннушке тоскую я здесь... Там легче было. Отпусти меня, братец.
Жалобно дрожит голос Стефана. Смущенно глядят измученные глаза инока, и жаль ему оставить брата одного в лесной глуши и тянет, в то же время, гонит его отсюда к простору, к свету, к золотым боголепным храмам, к дивному пению, к торжественным службам, пышность которых радует сердце, уносит, вынимае из него злую тоску.
Варфоломеи, затаив дыхание, слушает брата. Чуть кивает головою, золотыми кудрями. Сияет синею ласкою доброжелатель глаз.
- Господь с тобою, милый! Куда влечет сердце, туда и ступай. Постой только малость. Высыплет снежок, утихнут осенние вихри.
Справишься и с Богом по первопутку. На Москву пойдешь, братец?
- На Москву, Варфушка! По ней давно горит сердце. Есть обитель Богоявленская. Наши Хотьковские старцы сказывают: строгих правил общежитие. Святой жизни монахи. Туда пойду, не серчай, что тебя покидаю. Не по сердцу мне пустынное житье горше здесь по покойной жене сердце ноет.
- С Богом! С Богом!
А душа Варфоломея не расходится со словами юноши. От души этой самой и слово: "С Богом! С Богом!"
Затеплил другую лучину. Поправил старую. Подошел к столу, крыл Четьи-Минеи и Златоуста.
- Что читать? Сказал Стефан:
- Что выберешь. За все спасибо.
Нежной волной серебристой полились священные, высокие слова, сладкие, ясные, чистые, золотые, благовонные. В них сок учения Христова. В них сила черпается для подвигов. Сила могучего орла.
Читает Варфоломей. Слова точно алмазный дождь сыплются. Все вещие, все тpoгательные, все чистые, как родник.
Вдруг какие-то странные звуки врываются в тишину.
- Ау!.. Гу - Ау-гу-гу-гу!.. Вздрагивают братья. Ближе страшные звуки.
-Ау-гу!..
- Во-о-во-ово-о-во...
Кто-то точно дразнится, кто-то бешено смеется за окнами изб, выставляя жуткую чудовищную голову из чащи. Все ближе... Ближе!..
- Волки это! - шепчут бледные губы Стефана и прибавляют чуть слышно:
- О, Ужасы Господни! Уж скорее бы на Москву, от всего это! подалее. И мгновенно вспомнил.
- А ты, Варфушка, ты, неужто здесь, в аду этом, останешься? С лесными зверями, с лесными призраками? Нет! Нет! Пойдем со мною, Варфушка, пойдем. Как и я, в обитель поступишь. Право! Со Христом, завтра же отправимся...
Варфушка, а?
Странно и тихо усмехнулся на слова эти синеглазый юноша. Одними очами, взглядом, а губы по-прежнему были плотно сомкнуты - строгие гордые губы. Стефан ждет ответа. Любит он этого кроткого синеглазого юношу-брата, такого хрупкого, нежного и сильного. И телом и душой сильного, выносливого за десятерых. Опять легкая печальная усмешка трогает синие озера глубоких Варфоломеевых глаз.
- Зачем смущаешь? - спрашивает тихо брата, - зачем? Если уйду, кто сторожить станет новый храм Святой Троицы? Кто беречь будет Святыню Господню? Кто? Не проси, милый, на всю жизнь волей Божией останусь здесь я...
И снова опустил длинные ресницы, уронил на книгу писания прояснившийся взгляд, и зазвучали в убогой избушке снова вещие и трепетные, как далекие песни ангелов, слова о Боге и Сыне его, о Духе Господнем, о том, что было и надлежало быть по могучему указу Их.
А ночь таила за окнами свои незримые сказки, и выли волки в лесной глуши, и тьма наползала, невидимая, безглазая, как страшная слепая колдунья...

Предыдущая страница

1 2 3 4 5 6

Версия для печати
Смотрите также в этом разделе    Все материалы раздела
Повесть "Один за всех" о Сергии Радонежском
С.З. Чернов. Исторический ландшафт древнего Радонежа. Происхождение и семантика (pdf-версия)
Добраться до Радонежа
С. 3. Чернов. Исторический ландшафт древнего Радонежа. Происхождение и семантика (текстовая версия).
Радонеж - история, события, факты, фотографии
Археология Радонежской земли. Часть 1.
Краткое житие Преподобного Сергия Радонежского
 
 
 
Наверх страницы